+38044 200 18 18, +38044 360 66 23, +38067 320 30 23, +38050 357 33 26 yanagallery@gmail.com

Фамилия интригует.

По словам автора, происхождения древнего, со времен баснословных. Местечко, откуда происходили его предки, межевал с территориями, пребывающими под властию Порты. Крепость Хотин, где гарцевал пан Володыевский, помните? Так вот, Заставное – совсем рядом. Жителей пограничья тогда называли турецкими. Но родился художник аж в самом Красноярске – что для нас далече Тьмутаракани…

Было так: дед (по матери) Ивана Турецкого Василий – тоже художник – поехал учиться в Румынию, потом во Львов, где его наставником стал легендарный Мыкола Бутович. Красная власть вскоре арестовала мастера, оценив его талант десятью годами лагерей, где молодой мастер познакомился со своей будущей женой (чей отец принимал участие в походе Сечевых стрельцов на Киев). Путь на Украину был долог, а закончился в Ивано-Франковске, после Львова втором по значению городе Галичины, в последнее время славном «станиславским феноменом», отразившемся, впрочем, в литературной сфере (Андрухович!), а не в изобразительной, которая до сих пор остается в тени.

Все три сына Турецкого-старшего пошли по стопам отца. С детьми Турецкого-младшего – та же история. Винить ли в этом гены, или «дух места»? Был ли Ивано-Франковск 1960-х тем городом, в котором «господа здороваясь, обязательно снимали шляпы или кашкеты, дамы грациозно подавали руку для поцелуя, не снимая перчатки… модно было разгуливать с тростями разного фасона, и молодые люди, дабы, обратить на себя внимания, всячески ими жонглировали» (из очерка Владимира Барана «Улицы моего детства»)? Во всяком случае, об этом живо помнили; культурой здесь, как и во Львове – Кракове, Праге, Париже… и сейчас пропитаны камни древней брусчатки.

И – местный театр, где отец нашего автора долгие годы работал главным художником, и где оформил такие знаковые для украинского культурного сознания пьесы как «Майская ночь», «Роксолана», «Маруся Богуславка», «Семья Кайдаша», «Тарас Бульба», «Гайдамаки», «Данило Галицкий». Отсюда тянутся артистические корни Ивана Турецкого, уже в лета младые участвующего в некоторых из спектаклей (умирал в роли одного из сыновей Гонты в инсценировке Тараса Шевченко…), что привило ему любовь к зрелищности, почти всегда оправданной в театральной деятельности, но нуждающейся в обосновании за ее пределами. Обоснование нашлось, и очень скоро. Вдохновение вспыхнуло незамедлительно… а мир театра он обожает и по сей день, вспоминая пряный запах бутафорских кладовых, куда мальцом совал нос…

Питательным источником раннего периода творчества Ивана Турецкого также является полноводная река по имени Украинское Барокко. Даже сейчас, когда художник испытал сильнейшие влияния из других изобразительных сфер, скажем, «аналитической живописи» Павла Филонова, сквозь наслоения драпировок узнаваемых в «Свете времени» и «Музыке цвета» — при воспоминании о гетманских картушах, казацких хоругвях, витиеватых шляхетских гербах и эпитафиях, книжных инициалах с каким-нибудь трубящим ангелом с раздувшимися донельзя щеками у него хорошим блеском загораются глаза. — Вот оно его, кровное! – понимаешь враз.

Здесь снова сыграл роль человеческий фактор – знакомство с сыном легендарного Георгия Нарбута, Данилой. Семья мастера, начавшего процесс возрождения национальной графики на Украине, стала поучительным примером для молодого художника, но пример этот был на практике сопряжен с немалыми жизненными трудностями, среди них — блокада со стороны официальных (а других не было) экспозиционных институций. «Кому нужны были тогда гербы? В советское время геральдика – просто капец!», резюмирует автор ощущение времени, которое, мягко говоря, не благоволило к опальным персонам вроде гетмана Скоропадского, чей герб в 1980-е Иван Турецкий воссоздал по описанию, потом уже перешел на гербы городов – и людей. – Хотите, Вам сделаю? – предложил мне напоследок нашего с ним разговора.

«Уроки барокко» привили любовь к предельной точности, говорящей емкости атрибута: знатоки отметят, например, использование раритетного римского креста (из катакомб!) в контексте «Печати». Не только в детали – в фактуре: старинной бомаги XVIII века, наклееной (в другой работе) таким образом, чтобы видны были ее несегодняшние шершавые края. И, кстати, собственноручно оформляет Иван все свои картины: дружит с угрюмым багетом так же, как и с суровым холстом и неподдающимися (многим, не ему) красками; второстепенных вещей в работе для него, кажется, не существует вовсе.

Перефразируя Антона Палыча, можно сказать: вокруг человека все должно быть прекрасно. Т. е. – вне зависимости от прозаического характера его действий. Режется ли индивид в подкидного, отправляет письмо любимому племяннику, перелистывает книгу или расплачивается мелочью в окошке кассы, а без художника-мастака ему труба. Иван Турецкий всюду преуспел в облагораживании всех перечисленных бытовых казусов – и это в двух шагах от взрывоопасного китча.

Не верите? Напрасно. Украинский автор рисует эскизы для белорусских монет (серия знаков Зодиака, подмигивающих стразами Сваровски). Делает экслибрисы (чутко реагируя на книжные пристрастия прихотливых заказчиков, вплоть до нардепов). Оформляет поздравительные почтовые конверты (на территории Остеррайха, но с украинским текстом), марочные миниатюры (под которыми справедливо стоит подпись мастера, что, увы, не является правилом). Мастерит игральные карты на всяк смак – о картах, пожалуй, стоит поговорить подробнее, поскольку эта отрасль творческого гения является одновременно и одной из старейших, и одной из наиболее двусмысленных в ввиду формальной принадлежности к рискованной области азартного времяпровождения, которой, однако, поэты придавали нешуточный смысл: «Что б не сказал Вольтер или Декарт…».

Несколько серий создал он в разных регистрах и стилистиках, ставящих под вопрос саму прагматику их использования. Такими картами только любоваться, а не передергивать! Вот карты в духе Нарбута и Чехонина. «Ирландские карты» с лепреконами; бестиальные – с котами и собаками. Карты с лицами узнаваемых царей-государей вроде зловещего Николая І. Карты, приуроченные к пост-юбилею Великой Венской битвы 1683 г., не только ответившей сторицей на «восточный вызов» Европе, но и подаривший ей культуру кофейного кейфования, вследствие чего в роли удачника-Джокера фигурирует самборский шляхтич Юрий Францевич Кульчицкий, из турецких (sic!) трофеев обустроивший в той же Вене первую кофейню… Так простая, казалось бы, игральная карта приоткрывает нам занавес над событиями полузабытого прошлого. После Дюрера и Жака-Луи Давида, а также вереницы сюрреалистов-затейников, ему удается найти свое звучание и в этой области.

Уже на примере перечисленных бытовых артефактов прослеживается изнанка метода Ивана Турецкого. Наступает миг, когда виртуозные нагромождения атрибутов, изящные компендиумы универсума (вроде «Времен года», где таковые соотнесены с временами суток) перестают удовлетворять как самого автора, так и зрителя, подозревающего, что тот способен на гораздо, гораздо большее. С одной стороны прикладная графика закономерно привела к созданию вещи, очень далекой от повседневного быта: малого государственного герба Украины в 1991 г. (коллеги вспоминают: именно Турецкий рачительно приволок со Львова в Киев все необходимые материалы, чтобы воплотить замысел в жизнь безо всяких проволочек). С другой – спровоцировала благодатный всплеск «чистой фантазии», обернувшейся серией абстрактных полотен – серией, которая продолжается и сейчас, разветвляясь и усовершенствуясь на наших глазах.

Верю: пишет Турецкий под музыку – скорее под «Турецкий марш», чем под «Марш Турецкого». Ба, и сам похож на восточного патриарха – скорее, буддистского, чем исламского кроя (умные, чуть раскосые глаза… венчик седых влахов над поредевшим, высоким лбом… неспешная, незлобивая речь etc), и к мелодиям Моцарта слабость питает, оттого в его картинах всюду разлита напряженная гармония и плохо скрываемый, но очень убедительный оптимизм. Вольфганга-Амадея, конечно, обожает (а кто не обожает?), но также очень разных, между собою трудно сопоставимых Генделя и Дебюсси, а еще – причудливые арт-хаусные группы вроде «Руин новостроек».

(Говорящая деталь: как Ниро Вульф, предпочитает соседство орхидей, неподражаемых цветов, лишенных запаха. Странный выбор на первый взгляд. Предполагаем здесь решительную потребность в дистанцировании, обретении «холодка», необходимого, дабы смирить жар в крови. «Все мои работы горячи, а ведь я люблю холодную гамму», сознается автор в очередном творческом парадоксе. С другой стороны, вдохновляется и запахом увядшей листвы, легшим в основу одноименной серии).

На место блестящего стилизатора, человека-оркестра, перенесенного из XVIII века во время оно, пришел мастер могучих визуальных симфоний – одинаково органичных на стене музея и в обстановке современного офиса, в галерее «для избранных» и в интерьере частного жилища. Отчего так? Секрет органической приемлемости его картин объясняется их многослойностью, упаси Боже, не всеядностью… и как это ни тривиально, недюжинным талантом исполнителя. А еще – природой самого нефигуратива – разумеется, в небанальной аранжировке.

(Угодно пример? Некогда довелось мне увидеть одну из его картин. В репродукции, рядом с рокайльной наядой, написанной неизвестным мастером бидермайера. Выбирали картину для дома. По недомыслию, по горячности, автор этих строк отдал предпочтение последнему образцу. – Ну ты даешь, — возразил мне ироничный дизайнер. – Представь себе такую вот наяду у себя в гостиной. На второй месяц ее усмешка все печенки проест! А с хорошей абстракцией бок о бок можно жизнь прожить).

Смена вех прошла не враз. В глубине одного творческого метода уже более десяти лет дремала мечта о методе, лишенном обязательности символических мотивировок, преисполненном прекрасной и завораживающей двусмысленности. Задуманное содеялось; результаты налицо. Взгляд зрителя способен узреть, скажем, в «Чародее» — крушение форм отдельного мироздания, либо смятение тканевых складок, которые автор часто рисует безо всякой задней мысли, «як хороба якась напала»… (Удавалось же Врубелю воплотить в рисунке больничного одеяла свой маленький апокалипсис!). Мир «по Турецкому» одновременно и красив, и драматичен. Фазы его существования непредсказуемы. Ритм, повторимся, напряженно-музыкален.

Культ рафинированной детали сменился суггестией состояния. Уютная геральдика словно взорвалась изнутри. Время от времени узнаем осколки прежних композиций, драпировки, разметавшиеся по ветру или обломки картушей, подхваченные неким мировым вихрем – хотя замысел автора не обязательно маркирован предчувствием La cadutta degli Dei (итал. Гибели Богов).

Образ многообразной стихии, пленявшей еще романтиков – коим непременно требовались «буря и натиск», ураган и шторм, осеняет зрелое творчество Ивана Турецкого. Однако, в отличие от сугубо сюжетных композиций, образ этот не нуждается во внешних мотивировках – что не исключает богатства посторонних ассоциаций, доступных зрителю. Начиная с откровенно деструктивных образов, заканчивая умиротворяющими; поэзия «серебряного века» предоставляет для оных богатейший материал. Ну, скажем, такой: «Синее, синее поднималось, поднималось и падало. // Острое, тонкое свистело и втыкалось, но не протыкало. // Во всех углах загремело // Во всех углах загремело.// Густо-коричневое повисло будто на все времена. // Будто. Будто. // Шире расставь руки» (из «Ступеней» Василия Кандинского). Значимость этих произведений только подкрепляется их внутренней противоречивостью, которая, впрочем, не препятствует мощной художественной сделанности картин этого цикла. Собственно, это уже усмиренный хаос – или хотя бы хаос, в котором зримо «проглядывают смыслы»: «Поволжьем мира чудеса // Взялись, бушуют и не спят» («Распад» Бориса Пастернака).

Западническое рацио дает о себе знать и здесь. Хаос заклинаем автором, но и, так сказать, «находится под контролем». Каждая из композиций представляет собой маленький шедевр законченности и почти геральдической (от себя не уйти!) самодостаточности, если не герметизма. Волны этой бури не перехлестывают через край. Брызги этого хаоса не грозят вас испачкать. Но и буря, и хаос – недюжинны, неподдельны, вопреки их доминантной «тканевой» составляющей. При том в каждом отдельно взятом случае они демонстрируют стройную логику собственного состояния; другое дело, что не всегда находится заветный ключик к замку накрепко, казалось бы, запертой двери. Зритель может лишь предполагать наличие некоего сакрального вдохновляющего, исходя из конфигурации угадываемых церковных апсид – в одной из работ. Но в другой подобная подсказка уже отсутствует… зато есть отдаленные намеки очертаний двух фигур, склонившихся над пианино («Шорохи»). — Нашей фантазии предоставлен карт-бланш!

И не упомнить уже всех названий (которым автор придает не последнее значение, но потом… забывает) – картины разлетаются по миру, как голуби! – а художник, с головой погруженный в очередной замысел, не всегда успевает даже сфотографировать картину, счастливо упорхнувшую, что в Австрию, что в Австралию, а то и Швейцарию… Работа над воплощением следующего замысла притупляет неизбежную боль расставания со своей картиной. Неслучайно уже сейчас на его мольберте стоит картина из готовящейся серии «Паруса и моря», где прослеживается сквозная темы лучистого от-бытия, просветленного рас-ставания, окрыленной раз-луки. – Если была когда-то «смерть под парусом», почему бы теперь не состояться «жизни под парусом»?

Океан арта открывает художнику свои просторы. Попутный ветер, как всегда, обеспечен.

Что касается прихотливой геральдики судьбы самого Ивана Турецкого, то она не вполне завершена. Завтрашний день чреват сюрпризом… Львом восстающим?!

Интригует не только фамилия – творчество и судьба.

2013