+38044 200 18 18, +38044 360 66 23, +38067 320 30 23, +38050 357 33 26 yanagallery@gmail.com

Виртуоз, да и только! Нашему художнику, как никому другому, удаются темно-синие тени на белой, хрустящей скатерти. (Получилось в рифму, но и полотна эти – более чем лирические). Такие же тени — от придорожных деревьев на крымском пути, в раскаленный до изнеможения полдень, когда горло жаждет наслаждения ледяным напитком …

Автор обожает путешествия, а еще больше — их застольное материальное сопровождение, которое аранжирует элегантно и щедро, почти по-коровински — и с коровинским мазком. Цветы на его столе непременно соседствуют с фруктами. А у балерин под ногами непременно суетится белый пушистый щенок, как с работы Камило Инноченти, другого виртуоза: времен Новеченто.

Условность, улыбается автор: «в гримерку никто собак никогда не пускает». Но картины Владимира Труша обозначены такой степенью визуальной убедительности, что над отдельными деталями не задумываешься. Предположительно, собака «разряжает ситуацию», создает иллюзию эмоционального согласия, которую не сыскать среди творческих людей.

Художник знает балетную ситуацию не понаслышке: лет двадцать назад волею случая, попав за кулисы киевской Оперы, и с тех пор не перестает писать ее эфемерных обитателей. А тогда заметил и обычное, рутинное: как болтают о чем-то своем, тускло-обыденном, красавицы-танцовщицы, как заигрывают с ними юркие мастера-балеруны — вопреки мифу, не сплошь «запятнанные голубизной» …

Только на полотнах Труша балерин видим очень далекими именно от ежедневной суеты. Они не сплетничают, не ссорятся между собой, не тараторят о колготах и позавчерашнем борще. Бесконечно красивые и изящно-объемные: не впервые под кистью нашего художника говорит, как поет, спина героини, которая сама не замечает силы собственной красоты, ведь всматривается в зеркало и видит только лицо. Балерины, балерины … По две, по три, стайками. Преимущественно «в процессе»: надевают пуанты, шнуруют ленты. Тренируются, конечно. Разыгрывают сценки будущего спектакля. Иногда превращаются в цветы с красными лепестками, которые образуют на холсте подобие причудливой оранжереи.

Еще бы: Владимир Труш прошел строго-требовательную школу мастерской-студии легендарного Виктора Зарецкого, который, в свою очередь, вдохновлялся флоральными симфониями Густава Климта, и его же инфернальными девами. И хотя своих учеников украинский мастер учил чему-то более злободневному и общему, элементарному, страшно сказать: ремесленному, — но отголоски его собственных увлечений находим и в его учениках. Посмотрите только на это произведение: три девушки как будто утонули в мозаичном море цветущих бутонов, только разгоряченные лица и выглядывают из цветочных волн. Что скажете на это? Сецессия, только на наш лад: пышная, сочная, ближе «к натуре», поэтому в целом правдивее. (Забегая вперед, заметим: попытка создания оригинальной версии «декоративного реализма», затеянная молодым украинским художником, на каком-то этапе прервалась, — теплицы отныне он будет писать совсем не по-метерлинковски. И не потому, что автор потерпел поражение на этом пути, — свое веское слово изрекли неумолимые законы арт-бизнеса, который в то время также только зарождался, но уже диктовал свои условия. Впрочем, можем их интерпретировать и как зеркало предпочтений среднего отечественного зрителя, вполне равнодушного, чтобы не сказать, враждебного к художественным экспериментам … но почему такой зритель не имеет права на удовлетворение своих пожеланий? И на продвинутом Западе, и в Соединенных Штатах «простых зрителей» пруд пруди, а совершенных эстетов и снобов — кот наплакал).

Вещь, скажем так, творчеству Труша не слишком присуща. Он более парит в том ответвлении киевского академизма, который акцентирует гедонистические, радостные проявления жизни, игнорируя всевозможные «пятна» и «проблемы», даже «отдельные», — здесь им не место. Ассоциативный спектр этой стилистики локализован в коротком временном промежутке между сталинизмом и «оттепелью», когда о так называемых простых «радостях жизни» впервые заговорили без излишней скромности — и без лишней идеологической нагрузки (которая очень скоро снова выплывет на поверхность). Театр, трапеза под открытым небом, приемлемые шалости хорошо воспитанных и нарядных детей, крымский релакс, вот и все, — что еще надо человеку, чтобы встретить старость?

Другое дело, что, как говорит Булат Шалвович, «пряников всегда не хватает на всех». Но Труш пишет не кусок истинной реальности, а мечту, причем — при определенных усилиях вполне выполнимую, доступную для обычного украинца. Потому что если в Крым не всегда удалось купить билет, то уголочек Ботанического сада в центре Киева в погожий день может выступить вполне сносной его заменой. И поскольку уже сейчас Крым — временно! – «не наш», то можно поехать … хотя бы в Венецию. И роскошные Карпаты — всегда под боком.

Поэтому ресторанная сцена, непринужденно разворачивающаяся в пригороде Гурзуфа, также непринужденно перемещается в город святого Марка, где фоном для роскошества вальяжных дам становится мраморный силуэт Сан Джоржо Маджоре в сиреневой дымке. Но и здесь, и там дамы в красивых, белых шляпках, которые обычно и надевают на курорте, но на них платья, которые подходят скорее для театральной премьеры, чем  для модного ресторана. Естественно, у героинь уже вытянулся молодой, угодливый официант — в «венецианской версии» несколько веселее, но на то она и Венеция; гондолы — вот они, рядом.

Сравнение двух сцен позволяет не только говорить о «бродячих мотивах» в творчестве нашего автора, но и предполагать смелые временные эксперименты в живописи. А именно перемещение чеховской «дамы с собачкой» из скучноватой Ялты в роскошную Серениссиму, которую Антон Павлович (украинец, по собственному признанию и месту проживания, поэтому «Чеховнаш») также посещал, между прочим, купил стакан муранского стекла и угостил им некоторых своих — других героев.

Сам художник в Венеции пробыл всего четыре дня, но почувствовал ее, как мало кто чувствует из художников. Пленился ее морщинками и кракелюрами; и хоть и не писал этюдов маслом, боясь упустить минуты, часы драгоценного времени, но зарисовок наплодил немало, и до сих пор ими свободно пользуется. Как ни странно, произведения его на эту тематику лишены восторженного туристического глянца. Да, в глаза ему бросаются не только традиционные каналы и ренессансные палаццо, — наши художники, среди них еще и Иван Кириченко, Леся Пешая, Виктор Хоменко, вращались на сравнительно небольшом кусочке пространства вокруг площади Сан Марко. Например, уже в конце Гранд канала бросается в глаза очень эффектное Палаццо Сальвиати с мозаикой XIX века, на которую претендовала одна одноименная фирма (приложившая руку и к украшению нашего Владимирского собора). И гондолы Труш пишет без всякого подхалимства, акцентируя внимание на синих, красных, зеленых кусках, которые покрывают их траурные ложа. Антракт! — Мол, лодочники также люди — лодочники ушли на обед. Вряд ли в те же траттории-рестораны, где уселись наши дамы в шляпках — здесь без собачек, но гондольеры также имеют право на уют.

В той же манере — произведения, написанные им на основе творческого посещения Лазурного берега в начале 2000-х, снова в компании веселых единомышленников. Как нитки драгоценного ожерелья, звучат названия городов, которые посетил художник: Ницца, Монако, Антиб … и еще какие-то малые, причудливые города с трехкомпонентной конструкцией названия, что и не произнесешь сразу. Некоторым из них он посвятил не более суток, в других задержался на неделю-другую. Но могучее дыхание чужеземной экзотики нисколько не испортило художника — Труш остался Трушем. В полномасштабной картине, которая отражает один из тех «дальних берегов», с первого взгляда угадывается … родной, до боли знакомый Крым, какой-нибудь Симеиз-Гурзуф, куда добраться было тогда играючи, никаких тебе виз и границ. Наслаждайся до изнеможения … кайфуй, релаксируй.

Идиллии, которые неустанно пишет Владимир Труш, могли бы неизбежно показаться слащавыми, если бы не их крепкая конструктивная основа и … хорошо скрытое чувство юмора. Что-то мне подсказывает (удобный миф этот опровергнем чуть позже): пишутся они очень непринужденно, играючи, поэтому и реагировать на них необходимо таким вот образом. Создал же автор когда-то, по просьбе чудака-иностранца, почти соц-артистическое произведение с изображением пионера, который клянется на верность Вождю просто под его же портретом … очень убедительно, но не без внутреннего подвоха, который выдает в авторе картины ироничного человека нового времени.

Неудивительно, что Виктора Зарецкого, студию которого посещал, он запомнил не как недостижимого классика, а как «веселого парня», который ходил между рядами учеников, шутя и подбадривая, а не поучая свысока. (Распекал, между прочим, и нашего героя, но тот не обиделся нисколько). Только на время его метких острот прерывалась напряженная работа студии — раздавался гомерический хохот, а потом снова «шорох, шорох, шорох, как будто ежики суетятся», вспоминает бывший ученик: все возвращались к работе, ободренные остротой Мастера.

От него, а не от виртуального Коровина, с которым на первый взгляд так много общего — восприятие меткой «прицельности» каждой линии, каждого мазка, которые он испытывает буквально «до миллиметра». А в придачу: ежедневное вовлечение в творческую состязательность, до колебаний, к проверке и преодолению собственных возможностей. Поэтому писали «викторианцы», то есть ученики Виктора Зарецкого, и на скорость, на память (только шмыгнула натурщица за дверь, а ты сразу к мольберту: ану-ка, что запомнил?). И хотя в дальнейшем своем творчестве Труш избегал подобных экстремальных экзерсисов, однако знал могу так, могу и иначе. Имеет и собственные секреты, с которыми делится без лишней горделивости, и они выдают в нем очень живую непосредственную натуру. «Надо хотя бы пять работ без перерыва, чтобы расписаться … Первая работа – достаточно сырая, а уже потом — пишешь, как одержимый».

Ни за что не догадаешься об этом, глядя на его картины. Каждая — выплеск какой-то святой спонтанности, протуберанец импрессии, переведенный в режим бытового гедонизма. Идеология  чужда ему, как серьезная болезнь, однако кто из художников этого поколения полностью обошел ее едкое дыхание? Вот и диплом писал, как положено, на военную тематику, где удельного содержания искренности предполагалось больше, чем где-либо, вот и вышла из-под кисти картина «Солдаты идут». Тем не менее для молодого автора здесь в действительности имел значение только эффект заходящего света.

Педагоги достойно оценили усилия своего ученика, — а он размахнулся кистью на огромном формате, почти 3 на 2 метра! — вот и выдвинули картину на соискание бронзовой медали в одной из советских столиц. Но в Москве недовольно проворчали: хотелось бы, чтобы о современности… На самом же в неторопливой ходе смертельно усталых бойцов Второй мировой войны узрели намек на советскую военную агрессию в Афганистане, поэтому и наложили вето на отличие, даже маргинальное.

(Попутно отдадим должное чисто академической подготовке художника, за которую в стенах Художественного института, ныне НАИИА, он благодарен Виктору Шаталину. Это от него афористичный упрек, адресованный студентам: «вы что это, стены штукатурите?!». И отдельная «философия мазка»- «от противного», поскольку, когда он положен не на своем месте, то неизбежно «топорщится, ломает форму». Мазок, он должен быть с прожилками, учил Мастер: «так выглядит жизненнее». Предположительно, от него в дипломе — далекие отголоски «сурового стиля», который через два десятка лет после своего изобретения стал злободневнее. Не таким «суровым». А диплом Владимира Труша удостоился одобрения даже с «противной стороны», из уст строгого, требовательного Виктора Пузыркова).

В дальнейшем подобных тем Труш избегал. Скажем так: всего того, чего нельзя увидеть воочию, понюхать, потрогать подушечками пальцев рук. Дальнейшие воспоминания и рефлексии существуют только на почве начального, непременно сильного впечатления, которое часто подпитывает творческое вдохновение годами. Так, некоторые венецианские работы написаны пять, шесть лет спустя посещения Города святого Марка. И так же с Алуштой и Гурзуфом, с союзными базами отдыха, визит в которые, похоже, откладывается надолго. Безразлично: Крым уже прочно запечатлелся в душе нашего автора — по его же словам, «окутаный дымкой камерных моментов» … Как и театр, который сейчас не так часто посещает.

Вариативность в трушевской живописи, — не только свидетельство истинной востребованности его среди искушенных соотечественников и не только: первый в его жизни этюд купил за 300$ китаец, потом цены, конечно, стремительно росли, и пошло-поехало, Канада, Чехия, Турция, Англия … — заказчики-покупатели, которых ему до сих пор хватает. Это еще и доказательство его неугасаемой маестрии, которая побуждает автора к неугомонному самосовершенствованию того или иного фрагмента, мазка, фактурного момента.

Старые мастера тоже десятки, если не сотни раз упражнялись в мнимых повторах иконографических схем, каждый раз по-разному вдыхая в них огонек жизни. В наше время почти полной десакрализации место святынь перебирают на себя центры релаксации, конечно, очень облагороженные — и без изнурительных требований фетишизации, поскольку без них неплохо. Впервые после импрессионистов человечество осознает значимость «простого, человеческого счастья», растворенного в звонкой, как утро, повседневности. Как там говорят французы, «la joie de vivre». Наши: «предчувствие праздника» (Светлана Муштенко) — и это уже именно по нашему поводу, и в целом же о нашем мастере до сих пор написано преступно мало; наш краткий опус — запоздалые попытки заполнить этот пробел.

А праздник, святое счастье, — вот он, рядом. Считайте, за углом, где еще растут шальные, дико красивые цветы. По случаю нарвали, и на стол, как это когда-то делала дежурная в Художественном институте Киева, где в 1980-е учился наш художник. И не годится, когда, экономя на деньгах, для студентов покупают букет каких-то искусственных растений, например, ландышей: «не дышат … и буквально все одинаковые! .. все мертвые». Зато пионы, жаль, что их для «позирования» взяли «живыми», уже через три дня – «пш-ш-ш: потухли», вот и позированию конец, кто нарисовал, молодец. Ведь цветы, как люди, имеют свой язык (и судьбу, и свой путь широкий), и не все посвящены в архисложную науку цветения. А Владимир Труш знает ее с самого детства, проведенного на живописной Черниговщине.

Например, бархатцы или чернобрывцы, которые, благодаря популярной песне, ассоциируются исключительно с «матерью старенькой» — и, по словам художника, «как бурьян изобилует везде, поэтому не сразу поймешь, что это такое у дороги — ни тебе роза , ни пион…». А вот мальва полюбила местность у плетня, место подсолнухов — сельский огород (пишет их почти экспрессивно, с декоративно «рваными» краями). С пионом — проблемы: уже так просто не достать. Сейчас не так, как прежде, потому что «народ полюбил этот цветок, выкапывает, вырывает с корнем, ни одной для рассады не оставляет». Ирисы, те растут весной под общежитием — но и их выкапывают для оранжерей, и дальнейшей продажи сообразительные тети. «Фиолетовые в одно время созревают, синие – в другое», наблюдательно замечает Труш.

(А при том, что в детстве рисовал не флору-фауну, а традиционно детское: танки, самолеты, солдат, одним словом, — «войнушку». Перелом произошел в четвертом классе общеобразовательной школы, когда внимание учителя привлек обычный шарик на подставке, нарисованный маленьким Трушем. – «Да знаете ли вы, что это — одаренный ребенок?!» — воскликнул учитель. После чего Трушу прямая дорога была уже в художественную школу республиканского масштаба, где параллельно с ним учились чуть ли не все классики будущей «новой волны»… в которой наш герой участвовать не пожелал, потому что всегда шел своей дорогой, привык держаться в стороне от модных веяний, которые проходят быстрее парижского/венецианского дождя. Даже Тараса Шевченко написал необычным, нетрадиционным … улыбающимся в усы, поэтому и испугались организаторы выставки, не взяли такой портрет, который бы очень их выставку прославил, или, по крайней мере, украсил).

Преобладают, разумеется, у нашего художника комфортно-погодные состояния, весенне-летние сезоны, «пора цветения», когда «все растет и изобилует». Хотя может и посягнуть и на что-то холодно-морозное, и это у него тоже получается безошибочно, например панорама киевского бульвара, приТРУШенного снегом или виды Гидропарка, куда обычно ходит на этюды, поскольку там практически никогда «не замерзает». Или под Вышгородом: «чтобы не ехать слишком далеко». Но в такую пору, признается художник, живет воспоминаниями — предчувствиями? — лета и тепла, ле-тепла. Как будто alter ego Альбера Камю с эссе «Миндальные рощи»: «Когда я жил в Алжире, то всегда зимой набирался терпения, потому что знал: как-то ночью, за одну только холодную и ясную февральскую ночь, в Долине консулов ​​зацветет миндаль».

В словах французского философа — отдельная философия жизни, крайне близкая взглядам украинского художника (о чем, видимо, и сам не подозревает, но это только подтверждает нашу гипотезу). Мужественная надежда, доверие эмпирической реальности, уважение ежедневных радостей и восприятие своей судьбы как не худшее в подлунном мире, со всеми последствиями из него вытекающими — и преимуществами, которыми пользуется со вкусом, не злоупотребляя. (Как там у Осипа Мандельштама: «немного красного вина, немного солнечного мая, и тоненький бисквит ломая, тончайших пальцев белизна»). Художник не занимается проблемами окружающей среды, но и не сбрасывает их со счетов. Трепетная, импрессионистическая субстанция его полотен, — подтверждение его сдержанно-гедонистической позиции в мире, осознание скоротечности житейских благ и чувственных удовольствий.

Но пока гром не грянул, цветет сад. Пока не зашло солнце, дети играют со щеглом и куклой (еще один постоянный атрибут в живописи Владимира Труша). И вальяжные барышни-дамочки прогуливаются набережной, выгуливая своих любимых собачек, прикрытые от ослепительного южного солнца элегантными зонтиками. И балерины готовятся к выходу на сцену … надеемся, это будет не «Лебединое озеро», которое обещает недобрые перемены, как это уже случалось ранее в советской истории.

А художник неутомимо готовит палитру, вглядываясь в незатейливые, но такие заманчивые роскоши повседневности. Сегодня из-под его кисти выйдет еще одно полотно. И оно достойно украсит чей-то дом.

Поэтому даже в разгар лютой зимы Владимир Труш пишет «Солнечный день».

Олег Сидор-Гибелинда,
кандидат искусствоведения